Открыть меню

Анализ сборника Шаламова Колымские рассказы

Цикл “Колымских рассказов” состоит из 137 произведений и подразделяется на пять сборников: “Колымские рассказы”, “Левый берег”, “Артист лопаты”, “Воскрешение лиственницы”, “Перчатка, или КР-2”. К ним примыкают преимущественно публицистические “Очерки преступного мира”, содержащие, в частности, оригинальное критическое осмысление опыта изображения преступного, лагерного мира в литературе – от Достоевского, Чехова, Горького до Леонова и Есенина (“Об одной ошибке художественной литературы”, “Сергей

Есенин и воровской мир” и др.).
Очерковое, документально-автобиографическое начало становится в цикле основой масштабных художественных обобщений. Здесь нашли творческое воплощение размышления Шаламова о “новой прозе”, которая, по его мнению, должна уйти от излишней описательности, от “учительства” в толстовском духе и стать “прозой живой жизни, которая в то же время – преображенная действительность, преображенный документ”, заявить о себе в качестве “документа об авторе”, “прозы, выстраданной как документ”. Эта будущая “проза бывалых людей” утверждает особое понимание

художественной роли автора-повествователя: “Писатель – не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни, участник и не в писательском обличье, не в писательской роли”. При этом лагерная тема трактуется Шаламовым как путь к широкому осмыслению исторического опыта индивидуального и народного бытия в XX столетии: “Разве уничтожение человека с помощью государства – не главный вопрос нашего времени, нашей морали, вошедший в психологию каждой семьи?” Резко полемизируя с Солженицыным, для которого чрезвычайно значимыми были раздумья об “устоянии” человека перед Системой, способном явиться сердцевиной позитивного опыта, вынесенного из лагерной жизни, Шаламов в письме к Солженицыну от 15 ноября 1964 г. назвал подобное “желание обязательно изобразить устоявших” “видом растления духовного”, поскольку, с его точки зрения, лагерь порождает необратимые, разрушительные изменения сознания и выступает исключительно “отрицательным опытом для человека – с первого до последнего часа”.
В лагерном эпосе Шаламова эти исходные представления в значительной степени уточняются и корректируются в процессе художественного исследования действительности и характеров персонажей. Главным жанром цикла стала новелла, в предельно динамичном сюжетном рисунке передавшая остроту стремительно накладывающихся друг на друга, зачастую абсурдистских обстоятельств жизни заключенного на грани небытия. Шаламову удалось “в структурированных художественных формах новеллы запечатлеть то, что в принципе не может быть структурировано, – человека, оказавшегося в сверхэкстремальных ситуациях”.
Выделяются различные проблемно-тематические уровни, важнейшие “срезы” лагерной жизни, осмысляемые в “Колымских рассказах”.
Центральным предметом изображения становится лагерная судьба рядовых советских граждан, отбывающих заключение по политическим обвинениям: фронтовиков, инженеров, творческой интеллигенции, крестьян и др. Чаще всего художественно исследуется мучительный процесс разложения, окаменения личности, ее нравственной капитуляции как перед лагерными “блатарями”, для которых она превращается в услужливого “чесальщика пяток” (“Заклинатель змей”, “Тифозный карантин”), так и перед большим и малым начальством (“У стремени”), перед разрушающей душу и тело логикой лагерной действительности (“Одиночный замер”). С другой стороны, автором постигаются, как правило, ситуативные, обреченные на жесткое подавление и растворение в лагерной среде проявления простой человечности, искренности (“Сухим пайком”, “Хлеб”, “Плотники”), связанные иногда с теплящимся религиозным чувством (“Апостол Павел”), а также выражаемое с различной степенью осознанности инстинктивное, социальное, интеллектуальное, духовно-нравственное сопротивление лагерю (“На представку”, “Июнь”, “Сентенция”, “Последний бой майора Пугачева”).
Шаламовым подробно выведена и среда лагерных воров, “блатарей”, отбывающих сроки за уголовные преступления и становящихся в руках Системы действенным инструментом уничтожения человека в лагере, в особенности оказавшихся здесь представителей интеллигенции, презрительно именуемых “Иванами Ивановичами” (“На представку”, “Заклинатель змей”, “Тифозный карантин”, “Красный крест”).
Многопланово представлено в “Колымских рассказах” лагерное начальство разных уровней, обладающее гротескной, чудовищной логикой мышления, формирующее болезненную псевдореальность заговоров, доносов, обвинений, разоблачений и подчас неожиданно оказывающееся среди жертв этой деформированной действительности (“Заговор юристов”, “Галстук”, “Почерк”, “У стремени”).
Как важное звено лагерной действительности показана у Шаламова медицина, создана примечательная типология характеров врачей, фельдшеров, которые по долгу призвания выступают в качестве “единственных защитников заключенного”, могут дать ему временное прибежище на больничной койке, согреть его хотя бы отдаленным подобием человеческого участия (“Красный крест”, “Перчатка”, “Тифозный карантин”, “Домино”), глубоко прозреть его обреченность (“Аневризма аорты”). Вместе с тем врач вольно или невольно оказывается нередко заложником, жертвой и “блатной” прослойки лагерной среды, и собственного медицинского окружения, а также Системы, превращающей больницу в свое подобие (“В приемном покое”, “Мой процесс”, “Начальник больницы”, “Вечная мерзлота”, “Подполковник медицинской службы”, “Прокуратор Иудеи”).
Сквозным сюжетом “Колымских рассказов” становится изображение судеб культуры и творческой личности в условиях лагеря. По горестному заключению автора, искусство, наука бессильны в деле “облагораживания” личности: “”Учительной” силы у искусства никакой нет. Искусство не облагораживает, не “улучшает”. Жизни в искусстве учит только смерть”. Как показано в ряде произведений, в лагере “цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями”. Различные проявления подобного “крушения гуманизма” исследуются в рассказах “На представку”, “Галстук”, “Домино”, “У стремени”, “Красный крест”.
Изображение подробностей лагерного быта и бытия становится у Шаламова основой панорамного обобщения народной судьбы (“По ленд-лизу”, “Надгробное слово”, “Перчатка”). Так, в рассказе “По ленд-лизу” (1965) лагерное пространство проецируется на окружающий мир, осознается как средоточие его язв: “Высотные здания Москвы – это караульные вышки… Кремлевские башни – караулки… Вышка лагерной зоны – вот была главная идея времени, блестяще выраженная архитектурной символикой”.
Ресурсы художественных обобщений заключены и в объемном изображении северной, колымской природы, сопряженной с людскими судьбами. С одной стороны, это природа, “ненавидящая человека”, “мстящая всему миру за свою изломанную Севером жизнь”. Сдругой – неустанно, вопреки “полной безнадежности” цепляющаяся за жизнь посреди “каменистой, оледенелой почвы”, природа являет в образном мире шаламовского цикла почти недоступную для человека силу памяти, физического, духовного самосохранения и сопротивления небытию (“Воскрешение лиственницы”, “Стланик”, “Сухим пайком”, “Кант”, “Последний бой майора Пугачева”).

Другие работы по этой теме:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2019 Разбуди свою жизнь · Копирование материалов сайта без разрешения запрещено
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru